ЧУДЕСА ПЕРВОЙ И ВТОРОЙ ЧЕЧЕНСКОЙ ВОЙНЫ

Антон Маньшин

Я подполковник Маньшин Антон Леонидович. По милости Своей дал мне Господь служить в зонах боевых действий в Ичкерии с конца 94-го по середину 95-го и с сентября 99-го по март 2000 года.

С чем хотелось бы поделиться с вами? Хотелось бы, наверное, поделиться с вами той болью, которую Господь мне дал пройти. Три года назад брал я благословение у моего духовника отца Валерьяна — стоит ли обращаться мне к моим воспоминаниям? делиться ли своей болью с ближними? Отец Валерьян сказал: делись своей болью. «Люди неверующие придут к вере, а верующие будут за тебя молиться».

В первую Чечню, в первую войну, в начале 95-го года я со штурмовой группой своей, которую возглавлял…

При выходе из Грозного есть такой населённый пункт Михайловское. В феврале моя боевая группа выполняла задачу ГПЗ. ГПЗ — это главная подходная застава. Действует на удалении полутора километров от основных сил и выполняет функцию разведки, то есть выявляет противника, его мощь, потенциал, входит с ним в соприкосновение.

На выходе из Михайловского мы попадаем в засаду — ни мы не ожидали, ни они нас не ожидали. Бой длился минут пятнадцать-двадцать, не больше.

Я по радиостанции сообщил, что вступил в бой с противником, которого уничтожил. Людей строю. Считаю — 29 бойцов, одного не хватает. И кто-то плачет буквально как ребёнок, со стороны первой машины. А мне бойцы говорят сразу, что «товарищ лейтенант, Саши-механика нету. Может, ранило его?»

Я бегу на плач. В голове у меня что угодно. За два с половиной месяца штурма Грозного я потерял одиннадцать бойцов, одиннадцать ребят. Поверьте, это очень тяжело — терять бойцов, особенно если они гибнут у тебя на руках, и двенадцатого потерять мне было бы совсем не по душе. И я думал: «Не дай Бог, тяжёлое ранение».

Подбегаю, и на уровне прострела, то есть вот бмп стоит, задом ко мне, и вот он стоит спиной ко мне, на корточках, держит руку на уровне живота, и плечи у него вздрагивают, он плачет буквально навзрыд. Видимо, когда он вылезал, его снайпер и зацепил. Я подбегаю, беру его за плечи, хочу придать горизонтальное положение. Вижу: он держит перед собой такой большой, величиной с ладонь, восьмигранный крест, медный. Пятнадцать миллиметров толщиной. Я помню этот крест. Потому что он этот крест носил у сердца, в нагрудном кармане. Доставал его всегда во время боёв в Грозном, осенял свою машину этим крестом — пошепчет, поцелует крест — и эта машина была единственная, которая во время штурма Грозного не была подбита ни разу. Вот у меня вторую, третью машину подбили, а эту машину — ни разу. И вот он держит крест на уровне груди, и в кресте, прям в теле Господнем, торчит пуля — семь шестьдесят две. Из снайперской винтовки она рельсу навылет пробивает. Можете себе представить, любой бронежилет насквозь пробивает! И в этом кресте пуля застряла. Господь воочию, явно спас жизнь бойцу, который имел веру — мало-мальскую, тлеющую в сердце. А крест был у сердца. Подчеркиваю, пуля шла — понимаете куда? — и если бы не крест, Саша передо мной не сидел бы живой. А Саша сидит, смотрит на это чудо и плачет, как ребёнок.

Саша стал замкнутый очень после этого. Уединялся часто — в горы уйдёт, станет на колени и молится перед этим чудным распятием. После получил награды, уволился и через год прислал письмо. Есть в Рязанской области такой Иоанно-Богословский монастырь. Он был там послушником, потом принял постриг. В этом монастыре и возносит сейчас свои молитвы. В чём я уверен. Вся моя жизнь — перед вами. Если я жив — значит, Саша молится. В это я глубоко верю.

 

В середине января 95-го года штурмовая группа выполняла боевую задачу по удержанию перекрёстка на выходе из Грозного, на границе Первомайского и Октябрьского района. Семьдесят было на позициях огневых, а тридцать у костров. Провизия запаздывала, и бригада фактически питалась тем, что она находила в домах — которые местные жители оставили. Какой-нибудь конфеткой… Но и это было не всегда, и это было периодами. А в тот период моя штурмовая группа полтора суток ничего не ела.

И вот я стою в шестнадцати метрах от бмп своей и замечаю, как Вадим Нечаев, мой наводчик-оператор, вылезает из башни машины и держит в руке полбулки белого хлеба, армейского хлеба, черствого, как камень. Он ещё по броне постучал. И солдатам, которые у костра греются, говорит:

— Вот, ребята, хавчик. Сейчас растопим в котелке, и погрызем.

А тут подходит мальчик чеченский, лет двенадцати. Подходит, протягивает левую руку, показывая жестом, что он просит этот кусок хлеба. Я это всё наблюдаю. Вадим смотрит на хлеб, пауза, буквально секундная пауза. Смотрит на мальчика и отдаёт ему последний кусок хлеба.

В ответ он получает гранату Ф-1, которую мальчик держал в правой руке за спиной. Граната попадает прямо в люк в наводчика-оператора, который высунулся по пояс. Башня отлетает от корпуса машины метров на пятнадцать на наших глазах. Мальчик начинает удаляться в сторону жилого массива. От Вадима не осталось буквально ничего — только куски камуфляжа нашли.

Рядом стоял снайпер мой, Саша. Прицелом винтовки догнал убегающего пацанёнка. Можете представить, что со мною происходило! Ком в горле стоит. Мгновенье назад был твой солдат жив — и тут его уже нет. Это был мой девятый погибший боец, Царство ему Небесное и вечный покой. Саша ловит мальчишку в прицел, у меня только два слова: «Господи, помилуй!» Но выстрела не последовало. Саша опускает винтовку и говорит:

— У меня в Калуге остался единственный мой братишка такого же возраста. Я подумал, что я стреляю в него.

Я хочу акцентировать ваше внимание на качествах, которые скрываются в наших с вами детях. Один — отдает последний кусок своего хлеба и в ответ умирает. Другой имеет полное право применить оружие, данное ему государством и Богом, по мальчику-врагу, но не делает этого из жалости к нему. Это качества, которые есть в каждом из вас: милосердие, любовь к врагам.

 

В середине февраля 95-го я с моей штурмовой группой выполнял задачу по зачистке электрозавода, Первомайского завода в городе Грозном. Нам достался второй этаж. Сто метров в длину, сто метров в ширину — огромное здание. Всё разбито, всё в пробоинах. Картинка нерадостная. Справа, слева — в стенах двери. Я веду огонь, и тут слышу крик. Истошный крик. Такой крик, что даже пересилил стрельбу боя. Крик такой страшный, что у меня аж мурашки по спине прошли. Я к этому крику. Вбегаю. И моему взору предстает картина.

Под потолком, на колючей проволоке, висит подвязанный за ногу пленный боец, солдат морской пехоты. По пояс обгаженный, и с него заживо содрана кожа. Под ним каска его металлическая, и капли крови капают в ту каску. И что самое страшное, боец этот, солдатик пленный, ещё жив. Можете представить, каждое дуновение морозного январского ветра какую неимоверную боль несет. Рядом сидит мой боец. Метрах в десяти. Сидит на корточках, каска на полу, за уши держится и кричит. Просто истошно кричит. Он от увиденного сошел с ума. Я автомат повесил за спину, подбежал к бойцу своему, сел тоже на корточки, прижал бойца к себе и вместе с ним кричал одну-единственную молитву, которую знал к тому времени — молитву «Отче Наш». Кричал и кричал эту молитву. Эти слова не дали мне сойти с ума. Через некоторое мгновение я взял автомат, отстрелил колючую проволоку, на которой висел боец. Боец упал замертво. Испустил дух.

Здание взяли минут через пятнадцать-двадцать. Солдатик мой был эвакуирован на бмп в Старо-Промысловский район…

И вот, все тридцать минут, пока его пытались привести в чувство, он продолжал так же кричать. Судьба его мне до сих пор неизвестна.

 

В том же феврале 95-го года моя группа выполняла задачу по блокированию и удержанию чеченского государственного университета. Этот стратегически важный объект переходил из рук в руки раза два-три. Чеченцы выбивали, мы выбивали… Рота нас оставила, ушла на другую боевую задачу. И тут атака противника — с силами, превышающими раз в десять. Мы понимаем, что не удержим позицию, и по радиостанции нам дают команду оставить ЧГУ. Я со своими бойцами — шесть человек — должен оставаться в зале и прикрывать отход группы. Группа отбывает, и кольцо окружения замыкается вокруг нас. Через полтора часа боя боеприпасы, сами понимаете, заканчиваются. Бойцы в проемы окон стреляют одиночными боеприпасами — чтобы только противник не приблизился, просто чтоб попугать.

Ещё через полчаса четверо бойцов погибают на моих глазах. И пятый, Саша Воронцов, умирает у меня на руках. Ему осколками от мины отрывает ноги, обе выше коленок. Я ремнями от своего автомата и Сашиного перетянул обрубки, чтобы он просто кровью не истек. В груди у него торчит осоколок величиной с кулак. Если вынуть этот осколок, он просто умрет у меня на руках — сразу же. Этот осколок предназначался мне. Саша меня собой закрыл и осколок получил сам. Лежит у меня на руках, на мне ни царапины, я только в его крови. Он плачет: «Наши вернутся к нам? Не могут же они нас оставить…» Я его уговариваю, говорю: «Да. Ты не переживай. Всё будет нормально. Мы выйдем отсюда. Нас не оставят здесь так».

Минут через десять-пятнадцать Саша испустил дух. И последний его вздох был со словами: «Помолитесь за меня, товарищ лейтенант». Забыть это очень тяжело. Забыть его глаза. Сине-голубые глаза, устремлённые в пробоину крыши, в синее небо, которое было над нами. Только его глаза были в сто крат чище.

Я взял Сашу на руки — этот обрубок святого воина, новомученика! Взял автомат к себе за спину. Поверьте мне, я готов был вынести всех пятерых. Но у меня физически не было сил. Просто физически. Я взял только его одного. Чеченцы выпустили нас. Среди них есть тоже воины благородные. Они увидели, что происходит, создали такой коридор. Стреляли вверх, в воздух, когда я выносил Сашу на руках. И вот я минут сорок-сорок пять нёс два квартала на руках его по Грозному. Меня вёл снайпер чеченский, потому что я за спиной слышал выстрелы. Нёс я его, плакал, как ребёнок, молился молитвами, которые знал.

Донёс Сашу до батальона. Комбат встретил меня, очень удивился, что я жив остался. Но он не виноват был — просто задача была такая: выйти из ЧГУ, и никто не планировал, что кольцо сомкнётся неожиданно. И что мы вшестером останемся там. Потом, как приятель, обнял меня:

— Тебя, Антон, мы уже похоронили.

И вот я убеждал комбата, что нужно обратно взять ЧГУ. Чтобы вытащить четверых бойцов, которые там лежали. И через час мы взяли ЧГУ опять. У нас не было такой боевой задачи, но мы это вопреки решению старшего начальника сделали. Зашли в рекреационный зал. Было страшно смотреть на это. Все четыре лежали обезглавленные. Даже над трупами их поиздевались.

Царство им Небесное. Вечная память.

 

Был у меня снайпер. Много свалил он духов. Но молитву читал — и вот он жив остался.

Прошел год, может быть, полтора. Я в университет поступил. В октябре 97—98 года у меня была практика: судебное заседание. Я должен был присутствовать на судебном заседании. Такое практическое занятие. Тетрадочка, лекции. А что там студенты делают на этих судебных заседаниях? Спят, конечно. Ничего не слушают, не вникают. Я тоже так аккуратненько пристроился там в уголке. Идет суд. 105 статья — убийство. И р-р-раз! Слышу — ухо режет — Александр… Воробьёв?.. я уж бойца-то не помню фамилию. Я встрепенулся. Смотрю на скамью подсудимых — боец мой. Снайпер. Я к нему. Сидит человек буквально потерянный. Он войну прошёл, и должен бы уметь обладать собой. А он в такой депрессии, что, увидя меня, упал в ноги, за решётку схватился и:

— Командир! — говорит. — Я погибаю.

И мне рассказывает через решётку.

Как приехал он в деревню свою. Герой Чечни. А на него там всем буквально наплевать. Больная мать, больная сестра, и он, кроме как убивать, ничего не может. И он, вместо того чтоб в церковь пойти, — киллером устроился. Четыре задания выполнил, четверых убил, пятого — не добил. И так его нашли.

Я к судье. Говорю:

— Такая вот ситуация. Боец мой. Ты его судишь.

Судья говорит:

— Слушай, Антон. Я по-человечески, хоть сейчас его оправдаю. Но люди по закону меня просто не поймут. Верховный суд, апелляция… Ладно. Что-нибудь придумаем.

Второе слушание. Прокурор. Обвинения. Защита. Адвокат отстрелялся, не может ничего больше, ну никак — четыре убийства. Грозит ему восемнадцать лет. И судья такое решение выносит:

— Три года.

Взял на свой страх и риск и скосил с восемнадцати до трёх лет, и из них год условно. Там прокурор на моих глазах волосы на себе рвал. Пеной исходил.

— Я буду жаловаться! — говорил. — Незаконно решение!

А результат-то какой? Отправили его на Дальний Восток отбывать, и он пишет мне:

— Товарищ командир, в общем, так и так, с вашей помощью, я устроился так хорошо! В зоне церковь. Каждый день туда хожу. Исповедуюсь, причащаюсь. Я такой мир душевный ощущал только в Чечне, когда читал те молитвы, которые вы нам дали. Мир душевный я нашел в тюрьме!

Через год попадает он под амнистию как имеющий государственные награды — через год выходит. А дали-то три! И сейчас он монах в одном из монастырей.

 

Конец января — начало февраля 2000 года. Вторая Чечня. К нам в батальон приехал наблюдатель — полковник Роджер Бауэр, ветеран Вьетнама, войны с Ираком. Такой маститый пехотинец. К нам, чтобы смотреть, как мы справляемся, нет ли мародёрства, не глумимся ли мы над пленными и так далее… То есть он приехал учить нас воевать: как надо правильно. Был он у нас три дня. Такой строгий, русский язык знал, на ломаном, но разговаривал. И вот что за эти три дня произошло…

Первый день он такой серьёзный — потому что полковник. Я, командир батальона, — какой-то вшивый капитан, вообще непонятно кто. А он… Серьёзный…

И вот, под вечер… Мы, понятно, под вечер что? Столик, чарочки стоят, питие, яствие наше. Что там, много надо, что ли?

— Ну, давайте, Роджер, садитесь.

— Не… Я не пью.

— Ну, не пьёшь — нам больше достанется.

Разлили первую стопку: «За славу России!», вторую, третью «Все, кто не с нами — Царство Небесное!».

А четвертую — он уже смотрит — вино течет — мы две буржуйки распалили — не выдержал, пристроился. Одну ему налили, вторую, третью, — всё, язык развязался. Сам распух.

— Ой, — говорит, — ребята…

И сразу начал спрашивать по поводу зарплаты нашей.

— Сколько, сколько вы получаете? Какие такие бешеные деньги?

Лёша говорит:

— Тыщу баксов.

Нужно было смотреть на Роджера: у него челюсть отвисла!

— Сколько?

— Тыщу баксов.

В пекле войны тысячу баксов.

— У меня, — говорит, — в первую иракскую войну не то что командир батальона — рядовой! — четыре с половиной тысячи долларов получал. Но дело не в этом. Одному подразделению в Ираке не привезли туалетной бумаги — и он отказался воевать. Всё на матерьяльщине. Духу никакого.

Ну, третий день — вообще уникальный. В четыре утра должна быть разведка. Задача — выйти на позицию духов, взять языка, довести информацию до своих и вернуться обратно. На всё дается час. Если больше часа — могут заметить, накрыть огнем.

На трёх бмп съезжаем с передовой. Роджер просится с нами.

— Нет, Роджер, — говорю, — не получится.

Но он связывается со своими, звонит командиру полка. Оттуда нам:

— Не хватало конфронтации с американцами! Возьмите!

Ладно. Сажаем его на третью машину бмп. Четыре утра. Нейтральная полоса — пятьсот метров. Перед нами батальон духов. «Ара» — назывался этот батальон. В переводе — «белый волк». Спешиваемся, на брюхах ползём к противнику. Стараюсь контролировать ситуацию. Вот и этого Роджера Бауэра — но на нём внимание не зацикливается — он у меня и вылетел из головы. Мне главное — бойцы. Пятнадцать моих ребят — чтобы были живы, здоровы и выполнили боевую задачу.

Двух духов взяли. Возвращаемся обратно. Считаю людей — все на месте, а Роджера нет.

Международный скандал, полковник морской пехоты — сгинул в горах Ичкерии. Что делать-то? Бойцы переживают ещё больше, чем я. Они за меня переживают. Нагоняй-то я получу, как командир. Они:

— Товарищ капитан! Не обращай внимания, сейчас что-нибудь придумаем.

Я такой: принимаю решение!

— Волочков, Иволин, Каспаров — со мной, остальные — здесь.

И вот до семи утра пятьсот метров нейтралки с тремя бойцами обшаривал на своем брюхе. Огонь идет от противника. Я думаю:

— Не дай Бог, ранило парня. Он, бедный, лежит на поле боя, мучается.

Подползаем уже к позиции:

— Господи, — думаю, — что же будет?

Вдруг слышу: хохот такой! Бойцы как дети смеются. В окоп заползаю:

— Что случилось?

Ко мне бойцы подбегают:

— Товарищ капитан, так ведь всё нормально! Нашли мы его, — и смеются.

— Где?

Идем по траншее. Перекрытая щель. В обнимку лежит Роджер Бауэр с бутылкой водки. В обнимку! Пустая бутылка водки — он её всю выдул! В сладком сне. То есть он даже до позиции не дошел, сдрейфил, упился и лежал, спокойно спал.

И я такой счастливый!

— Господи! Слава Тебе! Есть Ты на свете!

Финал такой. Приехали офицеры штаба полка, чтобы Роджера забрать. А он утром встает — никакой, никакущий. Трезвеют они медленно. Роджер даже седалище не может поднять от постели, опять падает! Я к истопнику:

— Чего бедный полковник мучается. Помоги ему.

И он, солдат, офицера морской пехоты одевает. Как ребёнка! Шапочку, пиджачок, кучи регалий, планки какие-то.

— Товарищ полковник, — солдат к американцу, — товарищ полковник, вы здесь аккуратненько… Здесь печка, вы здесь не обожгитесь!

Боевая бмп подъехала. Он, конечно, говорит:

— Сам залезу.

Я стою, рядом Лёша Иволин. И тут Роджер Бауэр падает на колени, мне поклон земной, погоны с себя полковничьи срывает:

— Я, — говорит, — ребята, здесь с вами рядовым солдатом останусь. Возьмите меня к себе. Я с вами рядовым воевать буду!

И мужик оказался хороший, дал свои координаты. Потом, когда Лёша был тяжело ранен (ранение в спину, парализована правая нога), он что обещал — всё сделал. Мои ребята связались с ним, он денег прислал на операцию. Много денег. Леша подлечился. То есть боевое братство существует.

Добавить комментарий